Бетон (Дмитрий Шушулков) 8 януари 2019 г., 20:31 ч.

Песни старого дома 

21 0 0

 ПЕСНИ  СТАРОГО  ДОМА.

Старый дом стоял на отшибе под буераком. Когда строился два века назад, буерака вовсе не было; теперь ветер упруго слизывает его откосы.  Новые два дома, посажены на ровных и добротных пятнах. Сквозняк шумно блуждает в незашитые стрехи крыши; не прибитая местами обрешётка ударяет кровлю. Скучно смотреть на саманную пыль заметаемую ветром. Все дома стоят строениями одной семьи, неогороженны, наряжены, будто кругом широкая песня плывёт. Благозвучие их общего начала выводит вечерами весёлую и слаженную жизнь, носит ускакавшее время. Человек богатый песнями силён мечтой и простором земли. Земля ужата трудом, и любая работа, даже самая тяжёлая не будет угнетаемой, если человек исполняет её как песню своего рода. Он тут не чувствует принуждения, просто поёт время своего личного труда. 
Старый дом прежде был крыт соломой и пеплом, потом крыша стала камышовая, затем кровлю склепали из цинковой жести. Пришёл жестянщик усердный, дал скрытую цену оцинкованному металлу. Под вёдра, лейки, лоханки решил гнуть большие листы, снятые с крыши. Вырядили новое покрытие из черепицы; так и пестрит красная крыша с кирпичным красным дымоходом. Стены утонули по самые окна, двери перекошены, рамы тоже. Потолки низкие и вздутые, зимой тепло от одной дымной печки. Дом наполнен сажей, жареными семечками, печёной сдобой, и ещё чем-то горячим. Мощёные дорожки большого двора, устланные трудом осени, на весну рассыпаются. Лето приносит много всякой заботы. Два дома с новыми стенами стоят: стройно, ровно, высоко, и невесело. Молодые невестки, что выделились в эти недостроенные дома ходят довольные уделом. Их дети постоянно убегают в старый дом, мужья тоже надолго засиживаются в норе своего детства. Тут осень всегда пахнет: сладким тыквиником, запечённой в вине айвой, копченой свининой; много вина льётся. Лились и песни. Хозяин всегда желал слушать старинные песнопения. Сам тоже носил медный голос. Родственники, соседи махалы, гости из других сёл, умели засиживаться в старом доме; тропы в новые строения были им непривычны. Да и сами выделившиеся молодые семьи долгими вечерами дышат тёплой давностью. Утонувший дом наполнялся песнями ушедших веков, и не определить были ли те песни громче, чем в других сёлах и краях. А Бессарабия древняя и очень певучая земля. Прежде бывало, безлюдною оставалась; много дичи кормилось в буйных травах степи, ветер пел. Почва и кровь через тысячу лет завопили, позвали свой народ в бывшие племенные стойбища. Все 67 болгарских сёл поют тут свои песни, и каждая своё содержание несёт; не выведать, откуда столько много песен. Не сосчитать начало и конец  долгого времени. 
Если на этой бессребренной земле да поместить всё золото мировых банков, народы мира необыкновенно счастливо бы зажили.  
Совсем сердечные племена тут нашли сытые пастбища и широкие воды. Богата трудом - земля Бессарабии. Тут каждый знает: не стоит выгоду за правду прятать, нужно знать, когда правда выгоду захочет принести. Дышат мотивы старых песен по всему открытому простору.  
В старом доме человек с тонкими въевшимися морщинами, и тонкими усами гордится своим музыкальным сыном, песни которые поёт, всегда сильно расхваливает. Так начинает петь, вроде бы сто человек его слушают:
- Великолепные гости, и вы любезные гостиницы, услышьте песню: « Собирала и дева виноград». Поёт, - Василий Кунев! Наигрывает, - Павел Кунев! …Нет! Песня другой будет: « Собирала дева розы». Павлик! - сделай проигрыш отцу. И начинает петь, поёт скучно, но все тихо слушают. Две девушки, что когда-то рвали розы, шепчутся. Старуха в длинном чёрном платье, укоризненно машет кривым пальцем; неприлично девам уносить цветы из прошлой песни, особенно когда музыка заглядывается на их красоту. Гармонь и голос тягучими волнениями висят над старым домом. 
Много всяких людей тут поёт. Ещё два человека часто  засиживается, тоже немало песен знают, а больше раздумывают о прошлом, пьют ещё мутное вино. Когда поют, вся притихшая улица слушает, как голоса их плывут по длине опустевших нив, теряются песни в далёкие времена. Поющих людей много, а этих легко нарисовать: один светлый стриженный, другой тёмный, носит чёрный чуб и чёрные усы, загнутые подковой до самой бороды, очень неприличные усы. Оба выставляют себя знатоками глубокой родовой историй. Вьются вокруг годов столетий, как две нити суконной пряжи, рассуждения их куцые, скулы от собственного незнания - лёд дробят. Смуглый исполняет песни задиристо, как первый раз на резвом коне несётся. Светлый тоже поёт хвастливо, и казался он человеком: зазнавшимся, нахальным, унылым, в каждой ветке соловьем хотел сидеть. Рассуждая, всегда жевал соломку. Когда вечер в старом доме пустел людьми, двор и стены остывают, он начинает для себя тянуть мелодию неслыханной раньше песни. В сердце своём побуждал мысли тяжёлые.
 Марево веков совсем забыто, а народ, что так долго и беспрерывно удерживал переживания предков, принялся распродавать свой мир: зачем нам наше, когда везде много чужого, если мы и что-то привнесли, почему бы не отказаться, нам нравится быть отсталыми, вредить своему успеху, будем ходить последними по старому свету. 
Некому презреть влияние стороннее, воспротивиться чуждому хождению по земле своей. И только когда поют, - удерживают тепло целого народа!  Светлый любил изливать гордость за весь народ, не видит, что славные песни уже забыты. Перестали люди своей жизнью согреваться. Не хотят усилиями труда достигать совершенство, истреблять пороки свои. Извлекать из недр своей старой веры совершенное противодействие разложению. Если твоя нация полна обычным добронамерением, а чужие наущения вводят в беззакония, поощряют ложь, изуверствуют повсюду, - разве ты не под ними.   
Смуглый и Белый иногда пели вместе, но каждый имел личное построение в оборотах стиха, растягивали не созвучное уныние, разругались из-за путанного словесного строения текстов, содержали с непониманием свои знания. Скрежет отношений наполнили отталкивающим суровым зазнайством. Гладили зудящую кожу своего ума. Весь народ из самолюбцев выращен!
От того гостившие в старом доме люди часто путались в восприятиях, не знали кто Темный и кто тут Светлый. Гости переживали, что пустота начитанных людей ударится в высоту уплывших облаков и унесётся бесследно, окончательно рассыплются песнопения; чьи пререкания тогда будут слушать?      
Как-то Белый между песнями заявил, что при знании национальной души можно петь двадцать пять тысяч народных песен подряд.  
Многие прикусили губы от гордости, которую всегда ожидали. Топали ногами и били ладони. Все стали сразу дорожить этими песнями.
Один усатый не согласился, приоткрыл крупные зубы, вынул ещё пять томов, заявил, что песен наберётся все тридцать тысяч. 
Некоторые из тех, кто расслышал, упали на колени.
- Ты и триста не споёшь, - нахальный, кажется, позавидовал усатому, тот никогда не повторял однажды сказанную песню, не любил дважды переживать спетый случай. 
Хорошая песня дарит хорошие мысли. И замотанная чёрной косынкой женщина, на иной лад вывела обидную мелодию, пережила ту же его песню очень мягким и сердечным голосом. Усатый морщил веки, чесал губы, будто ощутил искры нового вина. Где-то затерялось случайное брожение несогласных чувств человека жаждущего всегда иметь свои волнения. 
Белый смотрел в пустоту и спрашивал себя: - Откуда он мог начерпать ещё пять тысяч голосов?..
  Старый дом заодно с песнями, всех черпал новым вином. Оно в зиму самое насыщенное, весной теряет резкость прошлогоднего сбора.
Выстоянное вино – выдумка виноделов!
- Ты разве знаешь, кто собирал гронки для этого стакана вина? -                Белый поднял тяжёлый стакан. – Как и не знаешь те песни, которые ты ни разу ни пел.
- Однозначно поясню, по всей Бессарабии Николай Янкович собирал песни наши, спроси Старого, он ему напел целый ленточный круг. 
Старый был хозяином старого дома, помнил известного певца Саву Пельтек. Особенно ценил, когда желательная жена говорит мужу: мой хозяин. А добрый муж всегда говорит жене: моя милая хозяйка. Знал что любовь - увлечение чисто женское.
Умел слушать, иногда  пел, упруго получалось. Ударял ладонью грудь сердца, говорил: если захочешь спеть песню неподражаемую, а у тебя не получится, скажи благодарность порыву своему.  
Заумные книжные сказания засидевшихся родственников выслушивал необыкновенно гладко, не зарывался в печатные написания книжных вымыслов, верил только то, что пережил, видел, или слышал случай от человека бывалого. Он заметил, что у чужой песни всегда больше восторженных поклонников. Содержал понимание, какое умел сказать; говорил Старый всегда осторожно: 
- Чужеродная песня, которую мы понимаем посредством чувственного звучания, и душевного переживания, - передаёт нам состояние людей, которые образовывали язык песни. Мы становимся подражателями собственников сочинивших её напев и слова. Сами не являемся её хозяевами. Возникает внутреннее явление, когда воспринявший чужое подражание становится зависимым от его влияния. И если для потомков не родственная песня окажется единственным источником волнения, она будет содержать унаследованную зависимость. Надо содержать все наши песни без глубинных отклонений.  
Белый почти седой, недоверчивый, зазнавшийся, умел пререкаться, и начинал с того, что усатому мало известно: - Три тысячи народных песен добрать дело великое, я согласен со Старым, даже знаю, как один народный учитель собрал больше чем семнадцать тысяч пословиц и поговорок, - унаследованных сказаний со всеми наречиями и говорами народными, без них литературный язык мертв. Язык что не вобрал весь без исключения словарный запас, считается неживым, не может поднять гордость наций.     
- Ну и что?.. Нас уже в Балканах не было, мы давно вернулись в  старую землю. У них своё, а у нас наше. Пусть беднеют словами.  
- Не ты один, все мы сами себя упрекаем и завидуем, - спроси Неру, он видел Балканы.  Едва ли с ума не сошёл, - все завистливые, враждебные изнутри племена. Свои, хлестче чужих истязают себя.   
- Ого, куда ты загнул. Много за четыре дня он узнал. Тут все очень давно живут; пусть англичан учит, а мы нация гордая, тысячи лет вокруг моря ходим. Тоже многое сумеем сказать! Скажи Старый…
Сидевшие вокруг ждали, когда песни начнут литься. Наслышанные вымыслы бьют по пустоте вечера, ковыряют ожидания. Старый наливал вино из кувшина и тоже надеялся, что петь начнут; просили сказать, он рассудил: - И откуда гордость возьмётся, когда совсем мало людей кем мы можем гордиться, удел не может быть первым, если первенствующих в народе нет. Мы на отсталом месте поместились. Гордиться надо только тем, кто имеет непререкаемое достояние. Нация обязана выдвигать людей способных вытягивать нацию вверх. Где они? Таких мало и всех губим. У назначенных деятелей - назначенное мышление. Народный упадок – наша слабость, внутренняя зависть разложит каждого человека. Племя без великих людей устаёт. Выискивайте и поддерживайте в поколениях упреждающих творцов, - тех, кто поёт народную жизнь. Надо вытянуть нашу старую религию. Православие застыло в скромности, забыто изначальное предназначение, – беречь род и поднимать племя. Надо умерить чрезмерное питьё и еду. Вернуть мягкий знак в нашу исковерканную речь. Тогда поднимемся. 
- Старый, а ты знаешь, что македонцы Александра, Филиппа и всех предыдущих царей тоже наши славянские славные предки. Скинули шкуры, слезли с гор, покорили Фракию, Греческие государства, приняли их учёность, и пошли на Персию. Все они наши арии. Ты говоришь некем гордиться? Никто в мире не имеет такое великое начало.
- В покорении народов - нет достоинства силы, любая империя, богатеющая на чужих землях, устаёт от расширения, и обязательно разваливается.  Я давно знаю про того учителя что пословицы и поговорки собрал, он расширил знания наших сказаний. Богатеющие словами не устают. После, ни одного «толкового словаря» не написали толково!
Белый знал, что в природе есть чистая вода и болотная муть. Мешанина не утолит жажду. Смесь правды с ложью не помогает истине.  
 - Где он?
- Его нет! То, что написал, осталось. Написанное всегда остаётся. И то, иди, знай всё ли истина! Серость поглощает свет. Сперва торба с написаниями в мутном Дунае утонула, потом всё в ящиках сгоревшего дома истлело, в пепел превратилось, затем новые министры в корзину зависти труд его жизни выбросили, разворовали, в могилу свели народного поэта. И при восстании он тоже к смерти был приговорён, а турки не то, что наши, они поэтов не убивают. В Освободительную войну большой писатель полководцам подсказывал победу, разузнавателем, переводчиком с русской армией ходил. Упала свобода, Берлин ужал, исковеркал сердце народного учителя. Постоянные тяготы довлеющих лет и теперь скрипят громче его пера. 
Ленивый песнопевец слушал полулёжа, перебил не вставая: - Если крадут народные сказания, так неужели эти самые сплочённые берлинцы не разворуют наши песни. Западающие, – враги разрозненных людей. Пять миллионов вредящих себе, прогибаются под одним куцым чужаком. Разве не так Старый? Скажи!
Старый развёл руками и всем сердцем: - Чтобы такого не было, необходимо прежде развивать в себе чувство родства, - всегда надо думать обо всех соплеменников, не только о себе. Когда человек думает только о себе, он загоняет себя в невыносимое состояние, ощущает узость мысли, скуку, не имеет вдохновения. Отстаёт от других народов. …Что тут скажешь, - у всех есть ошибки. Возможно, и мы надолго ошиблись. 
- Знаю, этот поэт, про которого ты говорил, к казни был назначен, его дважды расстреляли. Наряд криво пустил свинец, королевские слуги без устава, тут же с рвением его добили. 
- Так, то другой, то поздний, то самый звёздный наш поэт.
- Нет различия, я много таких знаю. Власть, что убивает поэтов, ходит с презрением по земле!
Слушай и молчи! Мир полон делами настоящими, а ты сжигаешь искры прошлого. Наша давняя Вера не соединилась с Новым Заветом. Отстали неимоверно, все нас опережают. Ищем себя и не находим. Чуждаемся каждого, продаём своих умельцев и хвастаемся. Самая большая печаль стягивать смелых обратно в чан неудачи. Чубы таврийских казаков разве не наши головы?! Умеем жечь и топить своё достояние в чанах уничижения.  
Зазевавшийся расстегнул киптар, принял от Старого вино, и подкова усов тут же обняла искры стакана. Вроде умно смотрел, а глаза были глупыми. В этом старом доме столько народу, запутаешься: кто поэт, кто умеет петь, кто слушает, кто умный, кто нахальный, сердитый, гневный, или кто в радости обнять всех хочет.   
- Не везёт нам с поэтами, другое дело песни.
 - Песни тоже поэзия. 
 - Ну, тогда спой. Мотивы у нас высокие, а ты вижу, в землю смотришь.     
  - Сто пятьдесят лет смотрим пустоту, и ни одного обветренного кормчего, все боятся видеть простор океана, - человек новый и сердитый тоже захотел развить своё мнение. Вдруг запел, потому что здесь все поют, начал тянуть протяжно и свирепо, жена, сидевшая рядом с ним, надумала подпевать, …и перестала. Сердитый тянул, тянул сквозь зубы, - тоже замолк; оглянулся, все на него смотрят.  
- Извините люди добрые, мне голоса не хватает.
Белый ударил его стаканом в пах: - Тоже мне песенник, если голоса не хватает, чего разорался! 
- Люди добрые смотрите, меня стаканом избивают!..
Его никто слушать не захотел, каждый стал своё кричать.
 Малые дети поковыряли пальчиком носики, пазухи разворошены, студят ожидания, они пришли слушать сказку, что дед им задумывает каждый вечер, имели своё назначенное увлечение. Сказки были добрые, иногда страшные, иногда очень короткие. Дед начал:
-   Ходила по свету большая печь, своё тепло несла, детей грела что мёрзнут. В холодное время - печь матерь заменяет. Из далёкого заморья зверь страшный приплыл, ударил лапами и хвостом, остыла печка, посыпался страх, упали недалёкие истопники, сложили руки и стали клясться: не хотим тепло, не надо нам огонь и полена, мы указания страшного зверя желаем ласкать, обледенеем, но не ослушаемся. Тёплые избы других детей не наше признание. Приклоняться и падать в лапы, вот многовековая находка. Скажите всем львам гиенам и лисам что мы их любим до обморока. Рвите ушанку мужика с топором, что возле печки, мы убежали от него. Проснулись от обморока поставленные, видят: и печь цела, и колун силён, дров много наколото, и ни одного зверя, все в норы убежали, попрятались. Снова припали ниц недалёкие истопники, мужику уже рады, кричат:  мы тебя ждали, ты наш отец , хотим, как у других тёплую печь. …А его уже нет. Стужа кругом, холодно…  
Дети вынули пальчики из носа, испугались что сказка, которую  прослушали, в быль превратится. Убежали спать в тёплую постель.
- Вижу, Старый ты любишь детей. Не ошибаюсь? - Скажи…
- Любовь к детям незаменима по природе жизни. Её подчёркивание неуместно, поскольку станет несуразно объяснять  явления естественных природных отношений. Без надобности оправдывать извечное назначение. Так определено мироустройством изначально.
Утонувший старый дом дымил прошлыми годами, полз тягучий ветер под необшитые новые крыши. Затерялись заунывные песни в неспетые просторы.  Старый подумал и добавил: - Сказки стынущие подбираем, ходим по чужой жизни. Чужие песни распеваем.  

© Дмитрий Шушулков Всички права запазени

Коментари:

Моля, влезте с профила си, за да може да коментирате и гласувате.

© 2003-2019, Георги Колев. Всички права запазени. Произведенията са собственост на техните автори.